Вторник, 26 Октября 2004 
 Армия   ВПК   История   Локальные конфликты   Моделизм   Наука   Спецслужбы   Терроризм   Фантастика   Юмор 
Зарегистрированный
участник
Гость Участник портала Сервисы

Форум VIF2.ru
Чат Курилка
Копилка

Объявления
Форум (чтение)
Регистрация

Логин:
Пароль:   
Стать участником

Каталог изображений
Ссылки на ВИ форумы
Поиск

Введите фразу для поиска:  
Архив
<<Август 2003 
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Обновления участников
Реклама

Vif2.ru banners network
Союз Журналистов

Публикации
Второй и третий раздел Польши
Старт  \  История
28.03.2002 15:52

Зерно раздора было посеяно в 1569 г., когда королевство Польское и Великое княжество Литовское слились в единое государство (Люблинская уния), и масса русского, белорусского и украинского населения перешла под скипетр Ягеллонов.

В Литве религиозного гнета не существовало; этнические литовцы составляли малую часть жителей государства, которому они дали имя, официальным языком оставался русский. Иное дело - Польша. В стране появилось компактно проживающее население иной веры, иной ментальности, иных традиций,

византийского, а не римского культурного ареала. Речь Посполитая оказалась не в состоянии превратить их в своих лояльных граждан. А.В. Липатов справедливо пишет о разном историческом уровне наследников Древней Руси и Польши Пястов;

не сошлись, а столкнулись "православная соборность и католический персонализм, абсолютизм и республиканство, древнерусское благочестие и древнепольская секулятивность" [31].

В Европе в XVI в. полыхали религиозные войны. В пламени пожарищ и в потоках крови в Германии и во Франции утверждалась церковная реформация. Польша

избежала этих катаклизмов, но путем утверждения воинствующего католицизма;

сыграл свою роль и умелый маневр Римской курии, способствовавший подписанию в

1596 г. Брестской унии, которую приняла значительная часть православного

духовенства. Униатская церковь признала основные догматы католичества и

подчинилась римскому папе. Но навязать унию основной массе православного

населения не удалось. В 1632 г. государство санкционировало официальное

функционирование православной церкви, канонически подчинявшейся Московскому

патриархату. Гонения на нее не прекращались, храмы захватывались униатами,

некатолической шляхте, в том числе лютеранской (так называемым диссидентам),

был закрыт доступ к государственным должностям и к участию в управлении

страной.

В восточных районах Речи Посполитой сложилось опаснейшее положение, вечно

чреватое взрывом социальное противостояние, обостренное религиозной рознью:

угнетенное православное крестьянство - католическое помещичье сословие.

Речь Посполитая являла собой уникальный в истории случай существования

магнатско-шляхетской республики в монархическом облачении. После пресечения в

1572 г. династии Ягеллонов установился обычай избрания короля на сейме -

съезде выборных (послов) от дворянства всех воеводств. Лишь шляхтичи считались

народом; не только закрепощенные хлопы, но и мещанство городов, включая

бюргерство Данцита (Гданьска), Торна (Торуня) и других центров со значительным

немецким населением, было лишено политических прав. Сейм обладал всей полнотой

законодательной власти, объявлял войну, вводил налоги. В 1652 г., как высшее

проявление равенства всех в сословии, сейм ввел право свободного запрещения

(либерум вето) - каждый его участник мог сорвать принятие решения,

проголосовав против него. Были узаконены конфедерации - собрания магнатов и

шляхты, которые могли объявлять рокош, мятеж, т.е. вполне легально развязывать

гражданскую войну.

Убежденной поклонницей шляхетской демократии выступала Екатерина II. Правда,

она именовала сложившийся в Речи Посполитой строй "счастливой анархией",

позволявшей соседям безнаказанно вмешиваться в ее внутренние дела [32]. Право

либерум вето, соединенное с продажностью шляхетско-магнатского сословия,

превращало само понятие власти в государстве в фикцию.

В 1652-1764 гг. состоялось 55 сеймов, из которых лишь 7 завершили работу, а 48

были сорваны. Было известно, кто из депутатов и за какую сумму (случалось,

весьма скромную - 500 злотых) наложил вето на принятие закона. Власть, как

таковая, в Польше исчезла, "сейм превратился в орган безвластия, полной

анархии, неспособной конструктивно решить ни одного вопроса" [33].

Вывод, - главный источник трагической судьбы Речи Посполитой - внутренний

развал, представляется обоснованным. Наивно было бы ожидать, что энергичные

соседи станут с голубиной кротостью взирать на то, как Польша слабеет под

бременем раздоров дворянских группировок и казацких восстаний, и не попытаются

осуществить свои территориальные притязания. Застрельщиком выступала Пруссия.

Символично, что курфюрст Бранденбургский Фридрих короновался в 1701 г. не в

Берлине, а в Кенигсберге. и принял титул короля Пруссии - по имени тех земель,

что некогда входили в Польшу. Претензии на побережье Балтики, на Поморье,

соединявшее Восточную Пруссию с землями старого Бранденбурга, превратились в

альфу и омегу внешней политики берлинского двора.

Совсем иная система приоритетов сложилась у России при наследниках Петра 1.

После великой Северной войны вектор внешней политики переориентировался на юг.

В центре Европы предполагалось сохранение и укрепление позиций, но ни в коем

случае не экспансия.

Петр I выступал верным союзником Августа II, курфюрста Саксонского и короля

Польши. Август получил прозвище Сильного, он легко гнул подковы, а успехом у

женщин затмил славу Казановы. Но он же по праву слыл посредственным

правителем, бездарным полководцем и коварным союзником, за что Н.Н. Молчанов

назвал его "саксонским коронованным проходимцем" [34]. В 1706 г. он подписал с

Карпом XII сепаратный мирный договор, отказался от польского престола и

признал шведского ставленника Станислава Лещинского. В 1710 г. Петр I вновь

водворил своего "друга" на трон в Варшаве.

Маленький, но характерный для Августа II штрих: в молодости, во время встречи

с Петром I в Раве Русской он обменялся с царем, в знак дружбы, шляпой и

шпагой. После разгрома Август II не постеснялся вручить Карлу XII эту самую

шпагу Петра I, видимо в знак покорности. После полтавской виктории шпага была

обнаружена в захваченном шведском обозе, и Петр вторично передал ее Августу.

Намек понят не был. Благодарности, помимо словесной, за свои услуги царь не

дождался.

Речь Посполитая не признала императорского титула Петра I. Между тем этот акт

имел далеко выходивший за рамки протокола смысл. Признание России империей

означало утверждение ее в ранге великой державы со всеми вытекающими

прерогативами в международном плане: в 1722 г. - ее признали Пруссия и

Голландия; в 1723 г. - Дания; в 1733 г. - Швеция; в 1742 г. - Англия; в 1747

г. - Священная Римская империя германской нации; в 1757 г. - Франция; в 1759

г. - Испания, наконец, лишь в 1764 г., после воцарения Станислава-Августа

Понятовского, - Речь Посполитая. Отношения последней с Россией развивались по

нисходящей и завершились трагедией раздела.

На наш взгляд, альтернатива подобному курсу при Петре и его преемниках

существовала, но при наличии двух непременных условий: лояльности варшавского

режима в отношении Петербурга и прекращении дискриминации православного

населения. "Объективно петровская Россия служила оплотом независимости

Польши", - замечал Н.Н. Молчанов. Петр и его наследники отвергали поступавшие

со стороны Пруссии намеки на раздел. Польша могла бы стать мостом, соединяющим

Россию с Западной Европой. Сейм предпочел роль разделительного барьера, и

роковыми явились события 1733-1735 гг.

В 1733 г. в Петербург поступили сведения о намерении сейма выбрать на престол

Станислава Лещинского, изгнанного Петром I из Польши; правда, теперь его

поддерживала не Швеция, а Франция. Весть была воспринята как открытый вызов

России, как превращение Польши во французский удел, в инструмент политики

Людовика XV, направленной на выдворение России из Европы ("Цель моей политики

в отношении России - отстранение ее от европейских дел"). Императрица Анна

Иоанновна предупредила кардинала-примаса о полной неприемлемости кандидатуры

для двух империй, Российской и Австрийской [35].

Реакции на демарш не последовало. В итоге Станислав был изгнан из Польши, а на

престол посажен ничтожный жуир, Август III Саксонский.

Другим болезненным вопросом в российско-польских отношениях оставался

религиозный. Православное население Речи Посполитой входило в область

церковного управления Патриарха Московского, а позднее - учрежденного Петром

Синода. Открытая дискриминация, которой подвергались чада русской православной

церкви в духовной и гражданской сфере, вызывала в России негодование.

Настойчивые ходатайства в их пользу игнорировались.

В 1653 г. царский посол князь Б.А. Репнин без успеха требовал, чтобы впредь

православным "неволи в вере" не было: в следующем году произошло воссоединение

Заднепровской Украины с Россией. В 1723 г. Петр предпринял соответствующий

демарш, но безрезультатно.

Екатерина II, лютеранка по рождению, должна была показать словом и делом, что

заботится о последователях ее новой религии. При вступлении на престол у нее и

мысли не было о разделе Польши. Екатерина в идеале хотела бы превратить

формально независимую Речь Посполитую в "буфер", чтобы обеспечить спокойствие

на западных рубежах империи и обрести свободу действий на юге. Она

рассчитывала добиться цели с помощью Станислава Августа Понятовского. В

сущности, ее требования ничего разрушительного для Речи Посполитой не

представляли: веротерпимость, прекращение захвата православных храмов (под

видом передачи их униатам); допущение диссидентской (в том числе лютеранской)

шляхты к судейским и государственным должностям и, в очень ограниченном числе,

- в сейм. Но коса нашла на камень. "Напрасно в Петербурге, желая действовать с

благоразумной умеренностью, урезывали требования диссидентов: в Польше не

хотели уступать ничего", - сетовал С.М. Соловьев [36]. Сейм отверг все.

Смириться с такой оглушительной пощечиной значило для Екатерины рисковать

репутацией: царица-немка равнодушна к истинной вере. Последовал ввод войск в

Польшу, гражданская война, в ходе которой Барская конфедерация (1768-1772 гг.)

заняла позицию реваншизма: в переговорах с турками о союзе она потребовала

себе возвращение Смоленска, Стародуба и Чернигова, предоставляя Высокой Порте

Киев. В результате последовал первый раздел Речи Посполитой, превратившейся в

разменную монету в российско-австро-прусских расчетах.

Раздел привел к утрате земель, населенных в большинстве своем диссидентами,

православными и лютеранами. Терзавшая страну "диссидентская боль" несколько

поутихла, католическая реакция смягчилась, в 1775 г. иноверческая шляхта

получила право занимать государственные и судейские должности. Однако в

обществе зрело недовольство, подняли голову патриотические силы, развернувшие

движение за проведение реформ. Быстрое нарастание революционного кризиса во

Франции, с которой Польша давно и прочно бЬтла связана политическими и

культурными узами, вдохновляло сторонников преобразований. Четырехлетний сейм

(1788-1792 гг.) можно назвать реформаторским. Гнев законодателей обратился

против России, от ее объятий стремились избавиться, воспользовавшись

русско-турецкой войной и занятостью армии на Балканах. Страж (Совет министров)

заговорил в Петербурге непривычно твердым голосом.

Мы позволим себе не согласиться с утверждением Л. Кондзели и Т. Цегельского,

будто Польша находилась тогда "под властью посла России" О.М. Штакельберга

[37]. Екатерина II, стиснув зубы, шла на уступки. Российские войска покинули

Польшу; с ее территории были вывезены "магазейны" - предназначавшиеся для

Дунайской армии склады продовольствия и снаряжения; пришлось отказаться от

удобного пути переброски войск на турецкий фронт. Очередным демаршем сейма

стало обращение к Константинопольскому патриарху с просьбой вопреки воле

иерархов и верующих взять под свою руку православную церковь Речи Посполитой.

Россия лишилась бы важного рычага давления в польских делах.

Константинопольский владыка от предложенной чести отказался.

В поисках поддержки патриоты обратили свои взоры к Пруссии. В начале 1790 г.

Штакельберг забил тревогу: готовится союз между Варшавой и Берлином, последний

хлопочет о том, чтобы наследником Станислава-Августа стал принц из Прусского

дома [38]. 29 марта 1790 г. договор был подписан. Согласно ему в случае угрозы

стороны обязались выставить: Пруссия - от 16 до 30 тыс., Польша - от 12 до 20

тыс. человек в армейский корпус. "Что войска Речи Посполитой подвинутся к

Украине, к нашей границе, сие мне известно", - не сомневалась Екатерина. Сил

для отпора возможному вторжению нехватало, царица и Потемкин стали думать - и

это без шуток - о подготовке народной войны. Фельдмаршал был назначен великим

гетманом Екатерино-славских и Черноморских казаков.

В стремлении обеспечить суверенитет Польши сейм бросился в объятия врага номер

один. Король Фридрих-Вильгельм и его министр Герцберг грезили приобретением

Данцига и Торна.

В таких условиях на смену инертному Штакельбергу был назначен новый посланник

Я.И. Булгаков. Инструкция от 25 сентября 1790 г., которой его снабдила

Екатерина, - документ примечательный, и мы приведем из него несколько

выдержек: "Имею вам предписать не иное что, как только чтоб вы продолжали

тихим, скромным и ласковым обхождением привлекать к себе умов, пока наш мир с

турками заключен будет". Далее следовала стрела в Фридриха-Вильгельма II,

"который вздумал сделаться диктатором Европы и который в самом деле лишь

только целит на польские поссессии", т.е. на Данциг и Тори. Обещание

компенсировать Речь Посполитую Киевом и иными бывшими владениями Екатерина

считала опасной для Польши химерой, с помощью которой "ее от нас хотят

отдалить, тогда как она более всего может иметь нужду в нас для обеспечения ее

целости". Можно констатировать, что осенью 1790 г. раздел Польши в планы

государыни не входил.

Главная задача - не допускать прусского ставленника на престол в Варшаве,

никого, кроме Пяста, "неколебимо привязанного к России"; относительно

предполагаемого кандидата Фридриха-Вильгельма II - либо "не допустить сего

выбора, либо нам придется изгнать избранного". "Постарайтесь под рукою колико

можно умы удержать, дондеже получите известие о заключении мира, после

которого тон возвысим".

Та же позиция зафиксирована в депеше Булгакову от 12(23) октября: "Понеже мы

взирали на Польшу, яко на державу посреди четырех сильнейших находящуюся и

служащую преградою от многих соседственных раздоров, сию преграду сохранить

елико возможно мы искать доныне и пещись будем, дондеже злостные затеи врагов

наших и самой Польши нас не принудят переменить наше об ней благое

расположение" [39].

"Тихое, скромное и ласковое обхождение" Булгакова продолжалось до начала 1792

г., до поступления известия об Ясском мире. Польские реформаторы с некоторым

опозданием спохватились, что упускают благоприятное время, без угрозы

вмешательства извне для осуществления серьезных преобразований. Патриотическая

партия (А. Чарторыйский, братья И. и С. Потоцкие, С. Малаховский, Г.

Коллонтай) заспешила с выработкой конституции. Ее приняли поспешно 3 мая (22

апреля) 1791 г.: реформаторы рассчитывали, что многие депутаты, их противники,

не вернутся еще в столицу после пасхальных каникул.

План удалось осуществить. Заседание началось с чтения писем резидентов из

разных столиц, достоверность которых сомнительна, с одной тревожной вестью:

над родиной нависла опасность нового раздела, и советом - спешно принять

конституцию для укрепления державы. Обратились к королю; Станислав-Август

подтвердил: "Мы погибли, если далее будем медлить". Был оглашен проект:

либерум вето отменяется, конфедерации с их правом на мятеж запрещаются,

вводится наследственная монархия; после бездетного Понятовского престол займет

курфюрст Саксонский Фридрих-Август III, затем (или) его дочь, для которой

"нация" изберет супруга (прусская надежда на воцарение в Варшаве

Гогенцоллернов не оправдалась). Все привилегии шляхты сохраняются, очень

ограниченные права получает верхушка бюргерства больших "королевских" городов

(24 места в сейме и право участвовать с решающим голосом в обсуждении

вопросов, лишь его непосредственно касающихся). Крестьянам обещали установить

над ними опеку государства; в чем она станет выражаться, осталось неясным.

Конституция была принята "с голоса", не потребовалось даже зачитывать вторично

ее текст. Первым на Евангелие произнес клятву король. Затем собравшиеся

направились в костел св. Яна для принятия присяги. Часть депутатов оставалась

и решила подать протест.

Екатерина II, узнав весть о введении конституции, увидела в ней знак того, что

французский мятеж подбирается к границам империи. Она именовала принятый акт

не иначе, как революцией, в стране с нищим закабаленным крестьянством и

кичливой шляхтой. "Эти якобинцы", писала она М. Гримму, напринимали законов,

которые, "по русской поговорке, годятся как корове седло". Санкционировав

конституцию, Станислав-Август нарушил все договоренности с Россией: "Сей труд

противоречит пакта конвента, которым он принес присягу и в соответствии с

которым Россия сделала его королем. ...Все без исключения наши договора

заключены с республикой". Но, грозила она, "мы готовы, преисполнены гордости и

не склонимся даже перед дьяволом" [40].

Пока продолжалась война с Турцией, Екатерина II негодовала про себя и

подводила, если можно так выразиться, юридическую базу под планируемым

вмешательством в польские дела, воспользовавшись тем, что акты признания

Станислава-Августа королем и раздела Речи Посполитой сопровождались гарантией

ее государственного устройства (т.е. царившей анархии), которое вполне

устраивало соседей. Свои взгляды она изложила в письме А.А. Безбородко:

"Республиканское правление, утвержденное мною, есть единственное, которое я

могу признать законным; а всякое другое я должна признать узурпацией и явным

насилием, совершенным против законов и правительства Польской республики. Я

молчала, пока ко мне никто не обращался, но когда значительное число граждан

просят моего содействия, я должна и обязана принять участие. Все договора были

заключены с республикой; они были заключены как для того, чтобы сохранить

республику, так для того, чтоб поддержать мир между Россией и ею".

Сейчас "самовластная революция ниспровергла республику: никто, кроме немногих

мятежников", не посмел открыть рта при принятии конституции "из страха

смертной казни и тюремного заключения" [41].

Императрица не остановилась перед искажением истины. И после принятия

конституции Речь Посполитая (республика) продолжала существовать, принятие

сеймом новых законов входило в сферу его компетенции. Поскольку его решения

открывали перспективу ликвидации феодального произвола магнатов и шляхты,

недовольных в стране было хоть отбавляй, и Екатерина II могла ссылаться на

"граждан", просящих ее содействия. В России появились влиятельные ходатаи:

генерал артиллерии Ф. Потоцкий, гетман польный коронный Ржевусский, великий

гетман К. Браницкий. Булгаков уведомил царицу, что в памятном заседании

участвовала лишь треть депутатов, так что можно было поставить под сомнение

законность решения сейма. Он прислал списки лиц. па которых можно положиться,

в них значились 35 сенаторов и 56 депутатов, но предупреждал императрицу: "Без

вступления в Польшу сильного войска не можно ни к чему открытым образом

приступить" [42].

Решение о вторжении крепло в уме Екатерины. В записке от 4 декабря 1791 г. она

размышляла: "Все, что противно нашим трактатам с Польшею, противно нашему

интересу... Я не соглашусь ни на что из этого нового порядка вещей, при

утверждении которого не только не обратили никакого внимания на Россию, но

осыпали ее оскорблениями, задирали ее ежеминутно. Но если другие не хотят

знать Россию, то следует ли из этого, что Россия также должна забыть

собственные интересы? Я даю знать господам членам Иностранной коллегии, что мы

можем сделать все, что нам угодно в Польше". Дворы Венский и Берлинский

"противопоставят нам только кипу писаной бумаги, и мы покончим наши дела

сами". Следует воспользоваться случаем для воссоединения с украинскими

землями, "взять, кажется, Волынию и Подолию". Что же касается самой Польши, то

"партия сыщется всегда, когда нужно будет". А берлинскому и венскому "дворам

не сказывать ни слова" [43].

Императрица ошиблась в том, что можно обойтись без постороннего вмешательства

и ограничиться присоединением к России украинских территорий. Заблуждение

длилось недолго, в феврале 1792 г. она примирилась с тем, что "если Австрия и

Пруссия воспротивятся плану, я предложу возмещение или раздел".

Фридрих-Вильгельм II тогда же объявил министрам, что новый раздел нужен,

австрийцы же, увлеченные ловлей журавля во французском небе, момент упустили.

Когда в Варшаве улеглась эйфория, вызванная принятием конституции, наступило

отрезвление: по отношению к Екатерине II вели себя вызывающе, в наследники

королю определили курфюрста Саксонии, того самого, против кандидатуры которого

объединились в 1764 г. императрица и прусский король, предпочтя ему природного

поляка Станислава Понятовского. Сейм отверг все комбинации Пруссии,

направленные на передачу ей Данцига и Торна. В итоге "раздражили Россию в

угоду Пруссии, а Пруссию оттолкнули отказом уступить ей Данциг и Торн" [44].

Весть о том, что в Яссах вот-вот будет подписан мир, произвела в Варшаве

эффект разорвавшейся бомбы. При мысли о мертвой хватке приветливой "крулевны

Катажины" мороз продирал по коже. Спохватились, что вообще не удосужились

известить царицу о майской конституции, и направили запоздалое уведомление.

Вице-канцлер И.А. Остерман был холоден, как лед: "Ее величеству нечего вам

отвечать". Польский резидент Деболи от себя добавлял: императрица ждет только

удобной минуты, чтобы поднять оружие. Прочтя его донесение, король

Станислав-Август упал в обморок.

Зондаж в Берлине с просьбой о помощи принес неутешительный результат. Король

Фридрих-Вильгельм II выразил что-то вроде соболезнования полякам, накликавшим

на себя беду путем принятия злополучной конституции, выработанной без его

ведома и содействия. Взирая на оную "спокойным оком", продолжал монарх, "я

никогда не думал ее поддерживать и ей покровительствовать": союзный трактат

1790 г. потерял силу [45]. В кругу приближенных король не скрывал своего

гнева: нахалы собираются сооружать ось Польша - Саксония, ему угрожающую, и от

него же требуют поддержки.

Тревожное выжидание продолжалось до мая 1792 г. Екате

рина II умела

рассчитывать свои шаги. Российские войска перешли польскую границу почти день

в день с австро-прусским вторжением во Францию. Этому предшествовал демарш

Булгакова. Он зачитал польскому правительству декларацию императрицы (7(18)

мая 1792 г.); Как положено, в ней перечислялись многочисленные обиды и

оскорбления, нанесенные России: отвергнуты гарантии императрицы, которых ищут

"величайшие государства": добились вывода из страны русских войск и вывоза

"магазейнов"; русских торговцев обвинили в подстрекательстве к бунту и пытками

вырвали у них признание; епископ Переяславский, подданный императрицы,

известный "чистотой нравов", брошен в тюрьму; сейм пытался заключить союз с

Турцией, находившейся в состоянии войны с Россией. Декларация заканчивается

требованием отменить майскую конституцию.

Сейм пытался наладить сопротивление начавшейся интервенции и с большим трудом

набрал 45-тысячное войско. Король "командовал" им, не покидая столицы. Россия

двинула 100-тысячную армию, которая легко преодолевала сопротивление слабого

противника. Под ее крылом приютилась Тарговицкая конфедерация польских

оппозиционеров.

Страж (совет министров) от крайней заносчивости перешел к неприкрытому

низкопоклонству. Вице-канцлер Литовский Хрептович от имени монарха просил

императрицу "поправить" форму правления, "выбросить из нее, что неугодно,

внести то, что угодно". Королевское письмо Екатерине II было отредактировано

Булгаковым и звучало смиренно: "Дайте мне в наследники cвоего внука, великого

князя Константина, пусть вечный союз соединит две страны". Булгаков сопроводил

письмо запиской от себя: "Перемена мыслей в самых запальчивых головах велика.

Все теперь кричат, что надлежит к России прибегнуть, все вопиют на короля

Прусского".

Просьба была отвергнута. Предложение посадить на варшавский престол

Константина, с видом оскорбленной добродетели возмущалась Екатерина, способно

внушить подозрение в ее "бескорыстии" и рассорить ее со дворами. Она прибегла

к оружию с целью восстановить старый порядок, включая выборность короля, и

вступать в сношения с "похитителями власти" не намерена.

На правительственном заседании в Варшаве 12 июля вдруг обнаружились противники

майской конституции, до той поры благоразумно воздерживавшиеся от выражения

своего мнения. Большинство собравшихся (восемь человек против четырех)

высказались за то, чтобы примкнуть к Тарговицкой конфедерации. Король подал

пример, тут же подписав соответствующий акт [46]. Руководители патриотической

партии выехали за границу. И. Потоцкий в Берлине предлагал корону второму сыну

короля принцу Людвигу, что совершенно не отвечало интересам прусского двора,

который уже в открытую требовал награды в Польше за участие в крестовом походе

против французской революции.

22 декабря 1792 г. вновь назначенный в Варшаву посланник Сивере получил

инструкцию императрицы, где о разделе Речи Посполитой говорилось вполне

определенно, причем как о мере превентивной, предваряющей единоличные действия

Фридриха-Вильгельма, могущего посягнуть и на украинские земли: "Король

Прусский, ожесточенный бесполезностью употребленных им издержек (во Франции. -

В.В.) может по известной горячности его нрава силою завладеть теми землями...

Сии и другие уважения решили нас на дело, которому началом и концом

предполагаем избавить земли и грады, некогда России принадлежавшие,

единоплеменниками ее населенные и созданные и единую веру с нами исповедующие,

от соблазна и угнетения, им угрожающего" [47].

Нет сомнений: если бы населенные украинцами и белорусами территории оказались

во владениях Гогенцоллернов, им угрожала бы полная денационализация. Этого не

произошло, а в жертву была принесена Речь Посполитая: "По непостоянству сего

народа, по доказанной его злобе и ненависти к нашему, по изъявлявшейся в нем

наклонности к разврату и неистовствам французским, мы в нем никогда не будем

иметь ни спокойного, ни безопасного соседа иначе как приведя его в сущее

бессилие и немогущество". Это был приговор.

Несмотря на все гневные филиппики Екатерины II, события в Польше развивались

не по фр.пщу []скому образцу. Нацией здесь считался не народ, а буйная шляхта,

отсутствовало влиятельное и образованное третье сословие, а пребывавшие в

нищете и невежестве "хлопы" не походили на французских крестьян, готовых

драться за каждую пядь полученной ими земли. "Масса поляков осталась

равнодушной к революции, она их не интересовала. Польская революция была

произведена дворянами и для дворян; она рухнула потому, что народ ее не

поддержал" [48]. Эта констатация не извлечена нами из глубин марксистской

историографии, а почерпнута у правоверно-буржуазного Альбера Сореля.

Настойчивые требования Фридриха-Вильгельма II (а 14 января 1793 г. его войска

вступили и Польшу) ускорили ее раздел. Россия получила Центральную Белоруссию

и Правобережную Украину с Минском, Уманью и Каменцом, Пруссия - Великую Польшу

с вожделенными Данцигом и Торном, а также Гнезно, Калиш, Ченстохов [49].

Сиверс оказался на высоте порученной ему жестокой миссии. Созванный в Гродно

сейм согласился на уступку требуемых Екатериной территорий, но упорно

сопротивлялся домогательствам Пруссии, оказавшейся лживым и коварным

союзником. Сиверс, поддерживая своего прусского коллегу, ввел в замок, в

котором заседал сейм, отряд солдат, арестовал и выслал из страны четырех особо

строптивых депутатов. 12(23) сентября 1793 г. состоялось знаменитое "немое

заседание": депутаты молчали в знак протеста против подписания договора с

Фридрихом-Вильгельмом II; сейм безмолвствовал до трех часов ночи. Наконец,

послышался голос: "Молчание - знак согласия". Маршал сейма тогда трижды задал

вопрос - дается ли согласие на подписание требуемого Берлином документа? В

ответ - гробовая тишина. И тогда председательствующий объявил, что решение

принято единогласно.

По договору с Екатериной II Речь Посполитая фактически утрачивала

государственный суверенитет: российский кабинет получил право "в нужных

случаях" вводить на ее территорию войска, без ведома и согласия царицы сейм не

мог вступать в союзы и менять что-либо в государственном устройстве; армия

сокращалась до 12-15 тыс. человек.

Участники Тарговицкой конфедерации, изменники, как их именуют в польской

историографии, не поняли, что конституция 1791 г. - не затея подражателей

французским образцам, а рубеж в истории страны, где под их управлением царил

полный произвол властей. Национальное самолюбие было оскорблено российской

оккупацией. Жадно ловились вести из Франции, стоустая молва склонна была

преувеличивать успехи ее армий. В Коллегию иностранных дел поступали сообщения

из Варшавы: "Басням здешним по поводу французов нет конца. Одни полагают уже

их близ Дрездена, другие в шести только милях от польских границ и прибавляют,

что вступление их в Польшу будет сигналом всеобщего бунта и возмущения

крестьян". В инструкции Сиверсу говорилось о расплодившихся в Варшаве "клубах

на манер якобинских, где сие гнусное учение может распространиться до границ"

[50]. Надобно искоренить!

Требовалась только искра, чтобы произошел взрыв. Таковой послужило

распоряжение о роспуске значительной части армии. В глубокой тайне готовилось

восстание. В руководители заговорщики прочили Тадеуша Костюшко, рыцаря без

страха и упрека, участника войны за независимость США и сопротивления

российским войскам в 1792 г. Будучи в эмиграции, Костюшко пытался заручиться

поддержкой Франции. Министр П.М. Лебрен в малообязывающей форме пообещал ему

денег, помощь же военную посулил со стороны турок, которые будто бы жаждали

вновь схватиться с Россией. "Французы не теряют надежды на то, что однажды

помогут патриотам сбросить новые цепи", - заверял Лебрен [51]. Костюшко осел в

Лейпциге, куда к нему прибыли делегаты Варшавского комитета с предложением

взять на себя функции диктатора. Тот колебался: средств нет, надежда на

иностранную помощь слаба. Но события опережали расчеты - не дожидаться же

роспуска армии и занятия царскими войсками столичного арсенала. "В подготовке

восстания было много доброй воли и благородного воодушевления, значительно

меньше реалистической политической оценки" [52].

1(12) марта 1794 г. кавалерийская бригада генерала А. Мадалинского отказалась

подчиняться приказу о демобилизации и в концом строю двинулась из Остроленки к

Кракову. 13(24) марта Костюшко провозгласил начало восстания. 24 марта (4

апреля) во встречном бою он разгромил отряд генерала Тормасова, что

воодушевило повстанцев, под знамена которых стекались крестьяне.

Царское командование удалось застигнуть врасплох, арсенал в Варшаве не был

занят из опасения накалить еще больше обстановку. 6(17) апреля в столице

зазвенел набат. Российские части квартировали в разных районах Варшавы; им

пришлось, не имея связи ни с командованием, ни друг с другом, с боем

пробиваться из города, неся крупные потери - происходило то, что в свое время

именовалось "революционным террором", а на деле было беспощадной резней, в

ходе которой погибло и несколько тарговичан.

Прусские войска захватили Краков, двинулись к Варшаве и осадили ее, австрийцы

заняли Люблинщину. Царское командование, оправившись от растерянности и

потерь, подтягивало войска.

Но доброе согласие между Петербургом, Веной и Берлином отсутствовало начисто.

Успехи напористого Фридриха-Вильгельма II повергали императора Франца I в

смятение. Он просил Екатерину II воспользоваться своим "первенствующим

положением" и употребить "действительные средства для предупреждения и

сдерживания дальнейших неправд отвратительной политики Берлинского двора"

[53]. Правда заключалась в том, чтобы принять Австрию в партнеры при следующем

акте расправы над Польшей.

Помогли сократить аппетиты Фридриха-Вильгельма II не кто-нибудь, а сами

поляки: в сентябре он снял осаду Варшавы - в тылу, в недавно присоединенных

польских землях, вспыхнуло восстание, которое возглавил генерал Я.

Домбровский. Екатерина спешно направила против повстанцев А.В. Суворова. 29

сентября (10 октября) Костюшко проиграл ему решающую битву у Мацеевице и

раненый попал в плен. В конце октября Суворов вышел на правый берег Вислы, к

предместью Варшавы, Праге. После взятия Измаила Суворов заметил, что на

подобное можно решиться один раз в жизни. Он ошибся: штурм Праги 24 октября (4

ноября) выдался не менее ожесточенным и кровавым. Через два дня капитулировала

Варшава, последний очаг польского сопротивления погас.

Раздоры между дворами не прекращались. 23 декабря 1794 г. (3 января 1795 г.)

российский и австрийский уполномоченные подписали секретную декларацию,

направленную против Пруссии. Каждая из сторон обязывалась "в случае, если

Пруссия совершит нападение на одного из обоих высоких союзников... действовать

всеми своими силами против общего неприятеля" [54]. По третьему разделу Польши

(1795 г.) притязания Берлина на Краковское и Сандомирское воеводства удалось

отбить. Они отошли к Австрии; Россия получила Западную Белоруссию, Курляндию,

Литву и Волынь; Пруссия - Центральную Польшу с Варшавою. Польская

государственность оказалась растоптанной.

Отечественная историография единодушно и заслуженно клеймит случившееся.

"Ликвидация суверенного государства есть разбойничья акция", - пишет Н.И.

Павленко. Но добавляет: разделам Польши "затруднительно дать однозначную

оценку", "не следует игнорировать положительное значение вхождения этнически

близких русским украинцев и белорусов" в Россию. Те же аргументы приводит Г.А.

Санин: "В ходе разделов завершился прогрессивный и исторически обусловленный

процесс воссоединения Украины и Белоруссии с Россией" [55]. Мы разделяем эту

точку зрения.

Два последних раздела пришлись на пору увлечения Екатерины летописями Древней

Руси. Она считала себя собирательницей растерянного наследства и неоднократно

заявляла, что ни пяди этнически польских земель не заняла. Это сделали другие.

Глубокий трагизм произошедшего побуждает исследователей задаваться вопросом: а

не существовало ли альтернативных путей? По словам В.О. Ключевского, "чтобы

избегнуть вражды с народом, следовало сохранить его государство".

Действительно, следовало - но как?

Г.А. Санин в вопросительной форме выдвигает следующий вариант: "Не правильнее

ли было ради сохранения всей Польши под влиянием России... идти на усиление

власти короля?" [56]. Он исходит из распространенной точки зрения о царской

доминации в стране. Но существовала ли она как прочный и постоянный фактор? В

1763-1766 гг. - да; в Польше располагались российские войска; из казны ушло

4,4 млн. рублей на подкуп магнатов и шляхты (или 7-8% российского бюджета). А

Барская конфедерация 1768 г. нащупывала пути для реванша, для сотрудничества с

Турцией. В 1780 г. российские войска ушли из Польши, и влияние пошло под

откос. Четырехлетний сейм 1788-1792 гг. свел его к нулю. Если говорить в

масштабах XVIII столетия, то Речь Посполитая или участвовала, или пыталась

вступить во все антироссийские комбинации. Осуществить России воссоединение с

Белоруссией и правобережной Украиной ни Пруссия, ни Австрия не разрешили бы

без вознаграждения для себя, т.е. без раздела Польши.

Вполне правомерно мнение, что главным источником трагедии (подчеркиваем -

источником) явился внутренний развал Речи Посполитой. Но разве можно было его

избежать при разделении страны на два вооруженных лагеря -

польско-католический и украннско-белорусско-православный? А внутреннее

разложение с фатальной неизбежностью влекло за собой внешнее вмешательство

[57]. Люблинская уния 1569 г. раздавила государство, правда, с рассрочкой на

200 лет.


Источник: Форум vif2.ru

Аналогичные публикации
Публикации по данной тематике
Статистика Реклама
Рейтинг военных сайтов

Vif2.ru banners network
© 2002 ВИФ2.ру. Все права защищены.